1
Навигация

Опросы
Чем для Вас является Победа СССР в Великой Отечественной войне?

1. Только страничка в мировой истории
2. Победа явилась результатом сплочения сил граждан СССР под руководством И. В. Сталина.
3. СССР победил благодаря вступлению в войну сил союзников.
Затрудняюсь ответить


» » Петушков Григорий Степанович - ПУТЬ ОФИЦЕРА
Петушков Григорий Степанович - ПУТЬ ОФИЦЕРА
Родился 29 сентября 1921 года в деревне Прудки Починковского района Смоленской области.


Петушков Григорий Степанович - ПУТЬ ОФИЦЕРА
В 1936 году закончил неполную среднюю школу и, по рекомендации своей соседки, восемнадцатилетней девушки, которая училась в зоотехникуме в Гжатске (ныне Гагарин), уехал в этот город, успешно сдал экзамены и был зачислен студентом зоотехникума. Учился неплохо, получал высшую стипендию – восемьдесят один рубль.
В конце второго курса учебы, весной, перед майскими праздниками, в моей судьбе произошел поворот. Едва закончились экзамены, как в коридорах техникума замаячила стройная фигура офицера. Это был вербовщик из военного училища химической защиты, расположенного в городе Калинин (ныне Тверь). Первая же встреча с этим симпатичным старшим лейтенантом перевернула всю мою жизнь. Брошенное вербовщиком зерно упало на хорошо удобренную землю. Дело в том, что я просто бредил военной службой. В раннем детстве, часто, особенно в долгие зимние вечера, я слушал рассказы о войне от отца и других мужиков нашей деревни, которым пришлось воевать в гражданскую. Они нередко собирались у нас в хате, чтобы за самокруткой махорки или стаканом самогона, вспомнить былое, пережитое. И для меня, маленького шести-семилетнего пацана, то были самые яркие, самые интересные вечера. Потом, уже школьником, запоем читал книги про войну. Перечитал, кажется, все, что было в школьной библиотеке. Иногда кинопередвижка провозила в школу фильмы, и те, что были про войну, смотрел с особенным интересом, затаив дыхание… Уже тогда, в юные годы, твердо решил: когда вырасту, обязательно стану военным. Остановка была лишь за возрастом и образованием. Учеба в техникуме сразу решила все эти проблемы. По окончанию второго курса мне исполнилось семнадцать и я получил среднее образование.
После беседы со старшим лейтенантом, я тут же написал заявление и собрал необходимые. Тот пообещал в августе прислать мне вызов. Домой на каникулы я укатил в самом радужном настроении. Почему-то был уверен – в училище поступлю! Так оно и вышло.
По окончании училища химзащиты в октябре 1940 года меня направили для прохождения дальнейшей службы в далекую Туркмению, в войсковую часть, которая располагалась в городе Чарджоу. Там я жарился под палящим каракумским солнцем более семи месяцев, прежде чем мне предоставили плановый отпуск. В свои Прудки я приехал в начале июня 1941 года, то есть за две недели до начала войны.
В тот роковой день 22 июня я встал поздно. Вышел на улицу умываться. День был хмурый, небо затянуло тучами. Голосили петухи, перебрехивались собаки, где-то гудел самолет. Все было обыкновенным, мирным, привычным. Самолеты над нашей деревней летали часто - недалеко, километрах в пяти, размещался большой военный аэродром. На этот раз из-за облаков вынырнул самолет не совсем обычный. Тяжелый, двухмоторный, окрашен в непривычные цвета - сам черный, концы крыльев желтые, на фюзеляже крест, на крыльях знаки свастики. Стало сразу ясно – немец! Летит необычно низко, ниже туч, направляется в сторону аэродрома. Появление чужого самолета над деревней казалось нелепым. Почему летит здесь? Что ему надо?
Однако в те минуты я был далек от мысли, что это враг. Думалось, очередная немецкая делегация… И тогда, когда минуты три спустя, на подступах к аэродрому, по самолету ударили зенитки, сердце как-то странно заныло в нехорошем предчувствии. Однако все прояснилось довольно быстро. На моих глазах самолет задымил мотором и, развернувшись, стал падать на засеянное рожью колхозное поле. По улице уже бежали люди, во главе с директором школы. Директор держал в руках две малокалиберные винтовки.
- Я за тобой, лейтенант! – Закричал он, сворачивая ко мне. – Держи винтовку. Мы должны их перехватить. Иначе убегут…
Заметив на моем лице удивление и растерянность, сердито добавил:
- Ты что, с Луны свалился? Война! Полчаса назад по радио объявили…
Подбитый самолет тем временем благополучно приземлился километрах в полутора от деревни. Мотор все еще дымил, но огня не было. Директор оказался прав. Две человеческие фигуры в темных комбинезонах, пригибаясь во ржи, быстро удалялись в сторону леса, который темнел на другой стороне шоссе. Увидев преследование, летчики рассредоточились и начали отстреливаться из пистолетов. Мне удалось ранить одного из них в ногу… Второго преследовал близорукий директор. Нервничал. Стрелял беспорядочно, часто. Вероятно, фашисту удалось бы уйти, если бы с аэродрома не подоспела полуторка с солдатами. Тех двоих изловили довольно быстро. Третий, видимо командир экипажа, при посадке самолета «на брюхо», сломал себе ноги. Застрелился.
Весь тот воскресный день я оставался в Прудках, не знал, что делать: немедленно отправляться в Туркмению, в свой полк, или ждать каких-либо изменений. Прослушал по радио выступление Молотова, узнал, что бои идут по всей западной границе, что это не кратковременная провокация, а начало большой войны.
Уехал из деревни поздно вечером на попутной автомашине… Смоленск был погружен во мглу. Почти непрерывно завывали сирены. На вокзале царила паника, люди метались на путях в поисках поездов, идущих на восток. Железнодорожные кассы не работали. Часа в три ночи мне удалось на ходу вскочить на грузовую платформу вагона, заполненного беженцами. В отличие от Смоленска, в Москве было относительно спокойно. Хотя тоже вокзалы выглядели более многолюдными – узнав о войне, люди срочно возвращались из отпусков и командировок. В свой горно-стрелковый полк в Чарджоу я прибыл только на седьмые сутки. А уже через три месяца, в октябре 1941 года, был откомандирован в Казахстан, в город Алма-Ата, в штаб 38 стрелковой дивизии. В штабе получил приказ сформировать новое войсковое подразделение – 72 отдельную роту химической защиты, в короткие сроки обучить личный состав, подобрать необходимый командный состав и в начале февраля 1942 года быть готовым к отправке на фронт. По численности личного состава моя рота не уступала стрелковому батальону, а по техническому оснащению превосходила его.
В мае 1942 года советским командованием было запланировано крупное наступление наших войск на Харьков. Поэтому, в середине февраля 1942 года, по завершении формирования, 38 стрелковая дивизия была передислоцирована из Казахстана на Юго-Западный фронт в район города Харькова. Однако наступление успеха не имело. За неделю нашим войскам удалось продвинуться лишь на 20-25 километров и приблизиться к окраинам города. За это время немцы сумели быстро подтянуть резервы, и сами перешли в наступление. Уже через несколько дней вся группировка наших войск оказалось в плотном кольце окружения. Лишь небольшим отрядам удалось переправиться через реку Северский Донец и выбраться из Харьковского котла… Моя рота потеряла всю свою специальную технику (пять машин) и около половины личного состава.
Поступил приказ: малыми группами пробиваться на восток, на северную окраину Сталинграда, в район поселка Рынок. От Харькова до Сталинграда около 300 км. – это расстояние мы шли в основном ночью. Проселками, глухими тропами. Днем, когда немцы возобновляли движение по дорогам на машинах, укрывались в лесах, рощах, вдали от населенных пунктов. При форсировании реки Дон (вплавь, на подручных средствах), не обошлось без стычек с немцами и дополнительных потерь…
До Сталинграда добирались около двух недель. В поселке Рынок остатки нашей дивизии, в том числе и моей роты, пополнились личным составом и боевой техникой почти до штатной численности, и уже в середине июля 38 стрелковая дивизия была переброшена в район станции Абганерово, откуда немцы готовились нанести удар по Сталинграду. С этого времени моя рота, лишенная специальной техники, утратила свой прежний статус и действовала уже как обычное войсковое подразделение – стрелковый батальон.
В конце августа немцы подвергли Сталинград массированным бомбардировкам и за несколько суток превратили город в руины. В начале сентября они находились уже в трех верстах от города. А утром 13 сентября начали штурм. Им удалось прорваться в центр Сталинграда и овладеть его северной окраиной, где находились заводы. Но не надолго. Уже в октябре положение изменилось. Немцы несли тяжелые потери, и на многих участках города их удалось потеснить.
В этот период мне было предложено передать командование своим батальоном заместителю и отправится в Москву в академию химической защиты им. К. Е. Ворошилова. После четырех лет учебы в Академии, в октябре 1946 года, я был направлен в Центральную группу войск (ЦГВ) на должность начальника химической службы зенитно-артиллерийской дивизии Резерва Верховного Главнокомандования (РВГК), которая располагалась в Австрии, в городах Корншбург и Штокерау. По личной инициативе для офицерского состава этой дивизии прочитал несколько лекций по новым видам оружия массового поражения и способам защиты от него. Положительные отзывы о них каким-то образом дошли до штаба ЦГВ, который размещался в городе Бадене. Вскоре я был переведен на курсы усовершенствования офицерского состава ЦГВ, на должность старшего преподавателя.
По истечении трехлетнего срока службы в Оккупационных войсках, весной 1948 года, был откомандирован в Москву, в военную академию им. М.В. Фрунзе на должность преподавателя кафедры оружия массового поражения. В 1951 году мне предложили перейти на службу в Комитете Государственной Безопасности (КГБ) старшим преподавателем на военную кафедру в Институт пограничных и внутренних войск. Я согласился. Спустя два года, я был переведен на военную кафедру Краснознаменной высшей школы КГБ им. Ф.Э. Дзержинского (ныне академия ФСБ) на должность старшего преподавателя, где трудился до 1985 года. Вплоть до ухода на пенсию. На пенсию ушел в возрасте 64 лет в воинском звании полковника, ученом звании – доцент.
В брак вступил в 1943 году во время учебы в академии химзащиты. Жена – участник войны (участник Сталинградской битвы). Умерла в ноябре 2003 года. Вырастили двух сыновей. Младший пошел по стопам отца, ныне полковник.
Некоторое время назад начал писать рассказы о войне. Может быть, сказалось мое детское увлечение такими рассказами… А скорее всего, захотелось рассказать о войне правду. Правду, которую я видел собственными глазами.
Думаю, молодому поколению прочитать эти рассказы будет интересно.




В АКАДЕМИЮ
1
Пролом в стене большого кирпичного дома напоминал по форме летящего вверх голубя. Я остановился перед этой дырой, подождал пока очередная осветительная ракета не взвилась в чёрное осеннее небо, и, когда она вспыхнула и осветила белым мёртвым светом узкую улочку и огрызенный снарядами и минами дом, торопливо юркнул под распушенный веером хвост "голубя", вошёл внутрь дома.
За толстыми стенами никакой квартирной начинки давно уже не осталось. Лишь кое-где торчали обломки перегородок, висели, держась на честном слове, искорёженные бетонные плиты межэтажных перекрытий, лестничные пролёты, а в том месте, где должна быть крыша, виднелись звёзды и тянуло оттуда дымом, - наверху продолжало что-то гореть, хотя гореть там, по-моему, давно уже было нечему.
Командный пункт батальона размещался в подвале на торцевой стороне дома. Огибая кучи битого кирпича и бетонные глыбы, я добрался до ступенек в подвал ещё до того, как ракета погасла. Прежде чем спуститься вниз, прислушался. На правом фланге, там, где оборонялась вторая рота, стучали пулемёты. Сначала коротко "тявкал" один, потом чуть дальше и глуше ему вторил другой, затем оба разом, и отсюда, издалека, казалось, что пулемётчики устроили себе на позиции какую-то глупую забаву. В центре города на участке соседней дивизии ахнул взрыв, должно быть, упал тяжелый снаряд. В небе низко, по шмелиному, гудел самолёт, тащил куда-то за Волгу свой смертоносный груз. А вверху на третьем этаже жалобно и как-то бесприютно визжал холодный октябрьский ветер, и когда я ловил этот визг, то мне чудилось, что там, на голом сквозняке, надрывно плачет забытый кем-то грудной младенец. И у меня самого по телу пробегал озноб, и устало тяжелели ноги, и хотелось в эти минуты только одного - скорее завалиться на нары, расслабленно вытянуться во весь рост, закрыть глаза и провалиться к чёртовой матери в сонную бездну до самого рассвета.
В подвале, на удивление, было сухо и тепло, и я с любопытством посмотрел в дальний конец, где мой ординарец, рядовой Краилин в течение двух последних дней складывал необходимые материалы для сооружения печки. Сейчас печь была готова и уже топилась. Она была сложена из обломков красного кирпича, дымоходом служил длинный кусок ржавой водосточной трубы, чуть изогнутый и выведенный наружу через небольшую дыру в потолке. Сам мастер сидел рядом и засовывал в чёрный зёв печки дрова. В багровых отсветах огня лицо его лоснилось и отливало бронзой, как у индейца.
- Совсем другое дело! - похвалил я солдата. - А то заходишь в эту коробку, как в могильный склеп. Кроме собачьего холода ещё и сырость... Теперь что ж, даже раздеться можно... - Он снял каску, снаряжение, шинель, бросил всё это на нары, подошёл к печке. - И долго возился?
- Почти полдня, - ответил Краилин. - Начал сразу, как только вы ушли... Связисты помогли. - Он ждал, когда я замечу аккуратно уложенный сверху печи лист тёмной жести с круглой дырой посредине, закрытой таким же тёмным жестяным кружком. Это была непростая работа, но он её сделал, и ему хотелось, чтобы комбат по настоящему оценил её.
И я, конечно, заметил и поспешил изобразить на лице радостное удивление.
- Э, да у тебя тут полнейший комфорт! Хоть блины пеки.
- Блины не блины, - довольно ухмыльнулся Краилин, - а вот чайку я вам сейчас вскипячу за каких-нибудь пять минут...
Четверть часа спустя, разомлевший от тепла и чая, я сидел в широком обгорелом кресле и клевал носом. Он бы с удовольствием сразу завалился на нары, но телефонист предупредил, два раза звонили из штаба полка, велели доложить, когда я появлюсь на КП. Через две минуты телефонист протянул трубку.
- Пятый? - послышался знакомый басок начштаба полка капитана Черных. -
Наконец-то! Я звоню тебе третий раз, нигде не могу поймать. В ротах нет, на КП нет... И где ты там шляешься?
- Гулял с местными барышнями, - вяло произнёс я. - Приходи и тебя познакомлю.
- Ладно, гуляка. Знаю я твоих барышень... Скажи, ты как, твердо стоишь на ногах?
- В каком смысле? - я недовольно нахмурился. - На ночь я не пью, а насчёт потерь и положения позиций уже докладывал.
- Да я не о том, - рассмеялся Черных. Голос у него был такой, словно он только что хорошо попарился в бане или выиграл в карты сто рублей. - Возьмись там за что-нибудь рукой и держись крепче, сейчас я сообщу тебе сногсшибательную новость.
- Пополнение пришло? Или замена? - Сонное состояние постепенно улетучивалось, и я плотнее прижал трубку к уху.
- Какое там пополнение!.. Собирай монатки, сдавай батальон своему Авдееву и являйся к нам. Понял? Можешь даже завтра утром, в крайнем случае, вечером.
- На гауптвахту, что ли? - усмехнулся я. - Всегда готов. Хоть отосплюсь вдоволь.
- Теперь у тебя будет время отоспаться, - загадочно изрёк Черных.
- Ладно, не тяни, - рассердился я. - Говори, в чём дело. Я устал.
- Поедешь в академию, вот в чем дело.
Я решил, что на Черных от безделья напало игривое настроение, и он уже собрался матюкнуть его и бросить трубку, но тут раздался голос самого командира полка майора Шевченко:
- Пятый, что нового?
- Держусь пока, - сказал я. - Но если нажмут, как вчера, то не знаю...
Сегодня немцам удалось потеснить батальон только на правом фланге, и я был доволен исходом закончившегося боя. Чувствовалось, что наступательный дух гитлеровцев постепенно падает. По крайней мере, здесь, на южной окраине города. В центре же, судя по всему, шли ожесточённые бои, - дым застилал там постройки почти до самой Волги, и с утра до поздней ночи гремела канонада.
- А насчет академии это всерьёз, - сказал Шевченко и пояснил: в дивизию
прислали разнарядку - отобрать двух лучших кадровых офицеров и направить
на учёбу.
- Ну, вот лучших и направляйте, - заявил я. - Я тут при чём?
- Погоди, не ершись, - нетерпеливо одёрнул Шевченко. - Ты, конечно, можешь отказаться, никто тебя силой посылать не будет. Мне и самому не хочется тебя отпускать. Это комдив назвал твою фамилию. Ясно?
- Почему?
- А это ты у него спроси. Видно, запомнил форсирование Дона и твой суворовский маневр под Ивановкой.
- Что я, один там был?
- Ты рассуждаешь, как ребёнок, честное слово, - недовольно проворчал Шевченко. - Один, не один... Какое это имеет значение? Ты был главным, понятно?.. В общем, так, не торопись, подумай. У тебя впереди целые сутки. Не хочешь, не надо. Но о своём решении обязательно сообщи. Завтра вечером жду звонка.
Я осторожно положил на аппарат трубку. Телефонист смотрел на него широко распахнутыми глазами и глаза эти не то спрашивали, не то сочувствовали, не то осуждали - не поймёшь.
- Вот так, брат Микола! - сказал ему я. - Жил-был человек, а потом раз - и
укатил в академию, штаны просиживать. Наплевал на всё...
Краилин разровнял на нарах старую почерневшую солому, постелил плащ-накидку.
- До пяти меня не будить! - сказал я. - Ни при каких обстоятельствах. По всем "пожарным" вопросам и делам обращаться к старшему лейтенанту Авдееву.
Сбросил сапоги, лёг, укрылся с головой шинелью и сразу забыл недавний телефонный разговор: "Какая к чёрту академия!? Бред собачий..."
Однако спал я всего два часа. Проснулся легко, без всяких усилий. В подвале было холодно. Краилин, развалясь в кресле и задрав вверх голову, выстреливал в воздух что-то похожее на ястребиный клекот. Связисты у своих аппаратов тоже дремали, но через каждые пять минут кто-нибудь сонно хрипел в трубку: "Алло! "Огурец", я "Фиалка", проверка связи..." Наверху было тихо. Я спрятал под шинель озябшие ноги, уставился на серый потолок. Голова была свежей, мысли бежали легко.
"Интересно, где сейчас академия? - думал я. - Неужели в Москве? Вряд ли, Москву бомбят... Где-нибудь в захолустье, в каком-нибудь Шадринске или Стерлитамаке..." Прикинул обстановку на фронтах, особенно здесь, на их участке, крутанул головой:
"Чепуха какая-то!.. Каждый солдат на счету, фрицы вот-вот к Волге прорвутся, а тут, изволь, сдавай дела и мотай в тыл на три года. Может и не на три, всего на год или на полгода, но какая разница...
Мысли вдруг приняли другой оборот, потекли в другом направлении. А почему, собственно, выбор пал на него? Поставил себя на место Шевченко, потом командира дивизии, взглянул на ситуацию их глазами. Хорошего офицера он бы ни за что не отпустил. Несмотря ни на какие государственные интересы. Посылайте, мол, кого хотите, а мне воевать надо, город держать. Толковые комбаты под ногами не валяются...
Выходит, он у начальства не в почёте? Может, хитрит эта старая лиса Шевченко? Комдив назвал фамилию... Сам же подсказал ему, тот и назвал. Вспомнил, говорит, форсирование Дона и твой суворовский маневр под Ивановкой. Но ведь тогда Шевченко рвал и метал, готов был отдать его под трибунал за "самоуправство", за "партизанщину". Хорошо, что всё закончилось благополучно. Да если бы он не бросил тогда, в критический тот момент, свой батальон в контратаку, сколько людей легло бы на переправе через Дон. Там же был ад, кошмар какой-то.
А под Ивановкой?.. Уже после двух первых атак стало ясно - свой главный удар немцы направили в стык между двумя батальонами. Боевые порядки растянуты, глубины практически нет, ещё одна атака и позиции будут прорваны... Конечно, снять с переднего края почти целую роту и перебросить её с одного фланга батальона на другой, провести этот маневр по возможности скрытно, используя степные балки и холмы, было не только трудно, но и рискованно. Однако ничего другого не оставалось... Батальону удалось тогда отбить ещё несколько атак и удержать позиции. Уже потом он узнал, что они выиграли золотое время: за спиной у них в тот момент не было никаких войск, а до Волги, до этого города, оставалось не более сорока вёрст...
В котелок с пшённой кашей Краилин вывернул банку свиной тушёнки, предварительно разогретой на печной плите.
- Царский завтрак по случаю твоего отъезда в академию, - довольно потёр руки Авдеев. - Может, по такому случаю пропустим по рюмахе, а? - поднял он глаза на комбата.
- Ещё чего? - недовольно нахмурился я. - А что касается академии, то она пока в тумане.
- Так и не решил?
- С тобой не могу расстаться. Уж очень ты человек хороший. Не куришь, во сне не храпишь.
- Зря, - серьёзно сказал Авдеев. - Такое бывает раз в жизни. Упустишь, потом до конца дней своих будешь жалеть... Я не потому говорю, что рвусь на твоё место. Мне и на своём хорошо. Просто обидно, что вместо тебя пошлют какого-нибудь пижона, тылового штабного хлюста.
- Вот и пусть хлюста посылают, - рассердился я вдруг. - Мне что заело?.. Любителей улизнуть отсюда в тыл на полгода-год найдётся сколько угодно...
Где-то близко ухали тяжёлые взрывы, подвал мелко дрожал, гудели зуммеры телефонов... Возле сквера на позицию первой роты вклинились две самоходки. Командир второй роты просил сосредоточить огонь миномётов по зданию школы. На моём участке немцы готовили атаку. Вторая рота насчитывала всего одну треть своего состава, и я встревожился.
- Держись! - крикнул он в трубку. - Уцепись за камни ногами и руками и
держись. Пошлю тебе на подмогу отделение огнемётчиков. Огнемётчиков, говорю!.. Ранцевые огнемёты... И вот что. Через пятнадцать минут буду у тебя сам. Смотри за правым флангом. За правым, понял?..
Ещё издали я установил - немцы забросали позицию второй роты дымовыми гранатами. Развалины продмага и склада тонули в сизо-чёрном плотном дыму, и где-то там, в клубящихся облаках, трещали пулемёты и глухо рвались гранаты. Бой, очевидно, шёл внутри здания. Узкий переулок простреливался пулемётным огнём. Краилин первым перебежал к углу соседнего дома, затаился там в ожидании комбата.
- Ну, вот и посмотрим, придётся тебе ехать в академию или нет, - вслух произнёс я, и, выждав, когда пулемёт умолк, рванулся вперёд. Он уже был возле узкого пыльного тротуарчика, когда снова послышалась гулкая дробь выстрелов и над головой знакомо застонала летящая смерть. Я упал, торопливо откатился к стене, и только потом перевёл дух.
Через пять минут мы с Краилиным поднялись на второй этаж дома, где находился наблюдательный пункт командира второй роты. Ротный сидел на бетонной балке под лестничным пролётом и наблюдал за работой миномётчиков. По ту сторону площади серая двухэтажная коробка школы тонула в клубах разрывов. На угольно-чёрной, закопченной физиономии ротного белели зубы и белки глаз. Он улыбался счастливой улыбкой.
- Хорошо работают самовары! - кивнул в сторону школы. - В самый раз накрыли. Там их скопилось не меньше роты...
- Ну а там что происходит? - указал я на задымлённый продмаг, откуда всё ещё доносились выстрелы.
- Прорвалась небольшая группа... Третий взвод сам справится. - Ротный повернулся, с любопытством посмотрел на меня. - А это правда, товарищ комбат, что вы нас покидаете?
- Уже успели раззвонить, - нахмурился я. - Чего проще, когда трубка в руках.
- Честно говоря, жалко, - сказал ротный.
- Чего жалко?
- Что едете... А кто на ваше место?
- Авдеев.
- Ну, это ещё туда сюда, - успокоено произнёс ротный. - Хуже, если кто со стороны.
- Я ещё не решил окончательно, - сухо сказал я.
- Решите... Кто же откажется от такой чести? Разве что круглый дурак?
- Ты так думаешь?
- А чего думать? Тут и думать нечего...
Ровно в восемь вечера я поднял телефонную трубку и вызвал Второго... И когда в телефоне послышался знакомый тенорок майора Шевченко, сказал официальным тоном:
- Батальон сдал. Когда прикажете прибыть на КП?
- Собственно, у меня тебе делать нечего, - холодно произнёс Шевченко. - Доложил и хорошо. Валяй прямо в штаб дивизии. Там всё оформят. Я позвоню ноль первому. Счастливого пути!..
- Весёлый разговор...
- Что?
- Ничего, это я так... до свидания. Я медленно протянул телефонисту трубку.
- Вот так, брат Микола! - усмехнулся я. - Всё правильно. Мы ведь, в конце
концов, не барышни, правда?
- Так точно, товарищ капитан! Мы солдаты...

2
Штаб дивизии размещался под обрывистым берегом реки, у самой воды. В высокий глинистый срез были врыты землянки - "кротовы норы", как называли их штабные. Вверху по берегу и внизу у воды прогуливались патрули, задерживали посторонних, проверяли документы. Меня они тоже задержали. Предписания у меня не было, и потому меня сразу отконвоировали к коменданту. Тот позвонил начальнику штаба. А четверть часа спустя, я уже сидел в просторной и уютной землянке и командир дивизии с усмешкой мне говорил:
- Значит, решили, что мы хотим от вас избавиться, как от строптивого, не послушного офицера?
- Я бы толкового комбата не отпустил, - хмуро сказал я.
- Конечно, если смотреть только со своей колокольни. А вы поднимитесь повыше... Самый острый кризис у нас позади. Мы должны жить не только сегодняшним днём. Завтра нам тоже потребуются талантливые, инициативные, думающие командиры.
- А какой срок учёбы?
- Полный курс, три года.
- Я, конечно, давно мечтал об академии, - сказал я уже менее хмуро, - но хотел войти в этот храм совсем по-другому, в мирной обстановке... Честно говоря, стыдно дезертировать в тыл в такое время. Ведь это хоть и узаконенное, а дезертирство.
- Это хорошо, что стыдно, - сказал комдив. - Значит, лучше учиться будете. Ну а чтобы совесть не очень беспокоила, вспоминайте почаще о Харькове, Доне, Тундутове, о своих ранениях - их у вас, кажется, два. И на орден свой поглядывайте иногда, тоже полезно. За красивые глазки орденов не дают...
В соседней штабной землянке писарь в течение получаса подготовил все необходимые документы.
- С этим предписанием, - сказал он, протягивая мне небольшую бумажку, - явитесь завтра утром в штаб армии, по ту сторону Волги. Там вам выпишут направление, общее на целую группу отобранных кандидатов. - Потом подал конверт и карточку синего цвета. - В этом пакете проездные и аттестаты. А это пропуск на паром.
По старой привычке я аккуратно сложил все документы, кроме пропуска, в одну стопку, тщательно завернул их в пергаментную бумагу, чтоб не портились от дождя и пота, и вышел на улицу. Стояла уже полночь, дул резкий пронизывающий ветер, на глинистую береговую отмель набегали волны. Вода казалась чёрной и тяжелой, как нефть. Я поёжился и зашагал вдоль реки к землянке связистов. Начальник связи дивизии майор Поливода был моим старым приятелем. В тесной норе под округлым глинистым сводом горела маленькая электрическая лампочка. Поливода сидел за столом без шинели и шапки и чертил какую-то схему. От кудлатой его головы на стену падала большая рыжая тень.
- Со стороны ты очень похож на хомяка, - шутливо сказал я, опуская за собой кусок брезента, заменявшего дверь. - Такой же толстый и лохматый...
- А, академик! - поднял голову Поливода. - Я знал, что зайдёшь... Проходи, садись вот на нары. Сейчас ужинать будем. Я специально не ужинал, ждал... Что так поздно?
- Куда спешить? Теперь мне спешить некуда. Впереди целая ночь.
- Уже половина ночи... - взглянул на свои часы майор. - Значит, покидаешь
нас?
- Что делать? Я солдат, исполняю приказы, - я разделся, сел. В землянке было душно, пахло резиной.
- Исполнить такой приказ - одно удовольствие, - произнёс Поливода, выкладывая на стол хлеб, колбасу, консервы и флягу. - Хотя, впрочем, чёрт её знает... Я бы, наверно, сейчас не смог учиться. Не так просто настроить себя на мирную волну.
- Ты попал в больное место, - сказал я. - Утешаю себя тем, что провалюсь на экзаменах. Или прогонят потом за неуспеваемость. За это время немного отдохну. Промотаю накопленные капиталы...
Ужин затянулся на целых два часа. Припоминали детали прошедших боёв, строили прогнозы на ближайшее будущее. Поливода, между прочим, намекнул на то, что "по некоторым данным" за Волгой в степях сосредоточиваются войска, хотя пока и неизвестно для каких целей.
- Ты будешь в тех местах уже сегодня, - сказал он. - Увидишь сам...
Перед сном вышли на воздух освежиться, покурить. По-прежнему было ветрено, холодно и сыро. Километрах в полутора над сарептинским островом висел "фонарь" - мощная осветительная ракета на парашюте, сброшенная вражеским бомбардировщиком. Вскоре оттуда донесся раскатистый гул взрыва бомбы.
- По переправам бьют, гады! - сказал Поливода. - Выискивают паромы, баржи... Днём здесь на реке полный штиль. Главная работа начинается с наступлением темноты. Понимаешь, сколько надо переправить разных грузов! Боеприпасы, продовольствие, горючее... Хорошо хоть ночи сейчас длинные... Тебе тоже надо успеть перебраться на ту сторону до рассвета. Иначе застрянешь тут на сутки.
- Успею, - произнёс я. - До рассвета далеко, часика два вполне можно покемарить...
Проснулся я, как и загадал, в начале пятого. Воздух в землянке - не продохнёшь. Голова тяжёлая, во рту - хлев... Поливода лежал в углу на ящиках и выхрапывал какую-то замысловатую ораторию с участием скрипки и контрабаса.
Я стянул с плеч нательную рубашку, достал из рюкзака полотенце и мыло и вышел на улицу. Было всё ещё темно, в небе по-прежнему горели звёзды, и ничто не напоминало о рассвете. Когда я спустился к воде и, поёживаясь от холода, принялся умываться, ко мне подошёл патруль. Это были те самые двое солдат, которые недавно задержали его наверху. Они, вероятно, узнали меня, потому что один из них сказал сочувственно-весёлым голосом:
- Ну, как водичка, товарищ капитан? В самый бы раз искупнуться.
- Да, бодрит, ничего не скажешь, - в тон ему ответил я. - А вы что ж, так без смены и бродите всю ночь?
- Почему без смены? Скоро сменимся...
Вернувшись в землянку, я застал Поливоду сидящим на ящиках и почёсывающим волосатую грудь.
- Уходишь? - спросил тот.
- Пора... А ты давай добирай, ещё рано.
- Может проводить?
- Зачем? Переправа всего в километре. А на улице зверский ветер и холод.
- Ну, тогда топай. Ни пуха тебе, ни пера! - облегчённо произнёс Поливода, снова вытягиваясь на своём ложе. - Устроишься - напиши. Адрес знаешь... Живы будем, встретимся...
На паром грузили раненых. Пожилые санитары ставили носилки на досчатый настил плотно, экономя место. Легкораненые располагались по краям, возле перил. Погрузкой руководила небольшого роста, но крепкая на вид девушка в длинной шинели и шапке-кубанке - военфельдшер. Здесь же у сходней стоял парный патруль - проверял пропуска у тех, которые не имели ранений и поднимались на паром своими ногами.
В чёрном небе выли самолёты. Сколько их там было в этой мрачной холодной бездне? Два, три, пять? Куда они летели? Зачем? Я прислушался внимательнее к тонкому пульсирующему вою и определил: "Хенкели". Эти швыряли бомбы без пикирования, с горизонтального полёта. И довольно точно, прицельно... В прибрежных кустах голого лозняка свистел ветер. По взбаламученной реке гуляли волны, налетали на дальний край парома и угрюмо шлёпались о мокрые брёвна. Паром мягко покачивался, и стоять на шаткой его площадке было почему-то неприятно.
Военфельдшера звали Ритой. У неё были большие красивые глаза и тонкий ястребиный нос, который портил всю её внешность, придавал ей какой-то хищный вид. Рита распоряжалась погрузкой быстро и толково. Чувствовалось, что делает она это не впервые.
"Молодец!" - мысленно я похвалил девушку. Вслух спросил:
- И часто вам приходится плавать?
- Да почти каждую ночь, - ответила она. - Привыкла уже... Правда, сегодня очень ветрено.
- Бомбят?
- Бывает...
- Страшно, наверно?
- Конечно. А что делать?..
- Выходит, совсем отвоевались? Через три года, наверно, и война кончится. Господи, как долго-то! Но раньше вряд ли... Это сколько же земли надо освободить!
- А мне вот грустно уезжать, - сказал я. - Держит что-то, сам не знаю что. Заплакал бы, да отвык...
- Это поначалу, - рассмеялась Рита. - Пройдёт. Вот сядете в поезд, людей
Он был невидим, но по натужному ритмичному завыванию я понял - летит где-то близко. Этот звук почему-то притягивал внимание. Наблюдая за хлопотами Риты, которая сейчас ловко сновала между плотно сдвинутыми носилками с тяжелоранеными, я постоянно и напряжённо ловил этот тяжёлый, нудный вой вражеского бомбардировщика, словно, тот обладал какой-то особой гипнотической силой.
Волны сильно раскачивали паром. Он скрипел, стонал и как-то судорожно вздрагивал, словно пугался той мрачной бездны, которая клокотала под его тяжёлыми брёвнами. И эта шаткость, и неустойчивая твердь парома вселяли тревогу. Я до боли в пальцах сжимал руками перила, напряжённо вглядывался в очертания противоположного берега.
Я не был суеверным человеком, однако в эти минуты молил бога, дьявола, судьбу или ещё какое-то там незримое всесильное существо, чтобы оно поскорее помогло этой хрупкой скорлупе пересечь хотя бы средину вздувшейся, взъерошенной ветром реки. И когда плот действительно достиг стрежня, а потом, медленно подбирая под себя метры сизой кипени, стал приближаться к пологому изгибу другого берега, когда звуки самолёта как будто затихли, удалились, я облегчённо вздохнул, криво усмехнулся: "Вот и не верь теперь в сверхъестественную силу!"
- А глыбь тут порядочная, должно быть! - донесся снизу чей-то голос, и я уловил в нём нотки той же успокоенности и облегчения, которые испытывал сейчас и сам.
Но вот снова сквозь фиолетовую мглу рассвета прорвался заунывный нарастающий гул самолёта. Он пронизал, кажется, всё тело, пробежал по нему покалывающим электрическим током... Где-то совсем низко над головой раздалось змеиное шипение, лёгкий хлопок, и затем всю кипящую поверхность реки залил ослепительно-яркий голубовато-синий фосфорический свет. Я вскинул голову и увидел "фонарь". Тот висел прямо над паромом, на высоте нескольких десятков метров, раскачивался на ветру и медленно опускался.
На пароме возникло движение, замешательство. Люди торопливо ложились на доски настила, заползали в просветы между носилок. Выплёскиваемая на паром вода сверкала расплавленным серебром и казалась каким-то свирепым чудищем... Потом в уши вонзился сверлящий свист падающей бомбы.
Секунды или десятки секунд мозг ещё фиксировал этот нарастающий визг летящей на паром смерти, затем сознание как-то затуманилось, всё завертелось, закружилось в сумасшедшем вихре, и возникло лишь ощущение пронзительной пустоты и ледяного холода в животе. Последнее, что я заметил, было лицо Риты - белая маска с круглыми чёрными провалами глаз.
Я не помнил, сам ли прыгнул в воду, оглушённый диким, рвущим барабанные перепонки воем, или меня смахнула туда взрывная волна, но когда пришёл в себя, понял, что повис в плотной водяной мгле, парализовавшей всё тело обжигающим холодом, и что это, очевидно, и есть конец всему, что связывало меня совсем недавно с сумрачным, неприветливым, но невыразимо желанным живым миром.
Однако паническое чувство обречённости прошло так же быстро, как и возникло. Отчаянным рывком я выбрался из засасывающей бездны на поверхность. С минуту, лихорадочно молотя по воде руками и делая ногами порывистые толчки, держался на воде. Но намокавшие всё больше шинель, брюки, сапоги неумолимо тащили вниз. И когда уже казалось, что всё потеряно, когда душу сковала безысходная тоска, я ощутил сильный толчок в плечо. Руки суетливо метнулись в сторону и тотчас нащупали округлую, скользкую твердь бревна.
Четверть часа спустя, течение выбросило меня на береговую отмель. Пошатываясь, я поднялся на ноги, вышел на песчаный бугор и сел, привалясь спиной к стволу молодой ивы. Гулко билось сердце, дрожали ноги, затем дрожь прокатилась по спине, рукам, и звоном отдалась в ушах.
"Сидеть нельзя, - вяло шевельнулась мысль. - Надо идти, иначе пропадёшь
тут..."
- Документы у него вроде бы в порядке, - сказал лейтенант Туркин, начальник паромной переправы, рассматривая бумаги, извлечённые из нагрудного кармана моей гимнастёрки. - Подмокли малость, но разобрать слова вполне можно. Ты вот что, товарищ Голобоков, - обернулся он к сержанту, своему помощнику, - пробежись-ка к связистам, пусть запросят штаб дивизии. Отбыл оттуда такой капитан Петушков, или нет? И заодно заверни на обратном пути в барак, взгляни - спит этот бедолага капитан, или его всё ещё трясёт лихорадка?..
Я спал. Спал тяжёлым, обморочным сном. Сержант Голобоков истратил на меня почти полную флягу водки. Большая половина ушла на растирание, остальное я принял внутрь по настоятельному требованию сержанта.
- Сразу кровь разгонит, - утверждал тот. - Это же первейшее средство от простуды. Ляжете, пропотеете и всё! Будете, как стёклышко. Через час-другой встанете и поедете в свою академию, как ни в чём не бывало. А паромчик наш накрылся. Вдрызг!.. Молите бога, что уцелели, должно быть, прямое попадание. Пока только вы один и выбрались на этот берег...
Как и предсказывал сержант, я проснулся ровно через два часа.
- Как там моё барахло? - спросил я, протирая кулаком глаза. Тело тяжёлое, голова гудит словно колокол, мысли бродят вяло.
- Всё высохло, - сказал Туркин. - Сержант даже проутюжил гимнастёрку. – А головного убора нет, - дадим фуражку… В штаб дивизии я сообщил, там знают. Говорят, если не заболел, пусть идет в штаб армии.
- А документы?
- Нормально. Можно вполне разобрать. В штабе армии выпишут дубликаты.
- Спасибо, лейтенант…
Спустя полчаса, я уже шагал песчаной тропкой по пологому берегу Волги, направляясь в штаб армии. Ослепительно ярко светило утреннее солнце, заливало белым весёлым светом прибрежные заросли ивняка, рыжие, покрытые жухлой травой холмы и жёлтые песчаные пролысины, убегавшие далеко к горизонту. В небе совсем по мирному кружила стайка птиц. Дул свежий, но совсем не холодный ветер. Всё здесь на этом берегу казалось обыденным, мирным и спокойным. И то, что произошло ночью, выглядело в эти минуты каким-то кошмарным сном. Однако стоило повернуть голову и взглянуть на противоположный берег, на распластанный там, искалеченный, затянутый дымом Сталинград, как иллюзия исчезала и сердце сдавливала тревога и тоска. Не очень-то охотно этот город отпускал меня.
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.
Просмотров: ( 1679 ) Комментариев: ( 0 )

Рейтинг@Mail.ru